Каталог
Гриша Брускин (1945)
из серии Алефбет
1990

Гриша Брускин (1945)
из серии Алефбет
1990

подписано в правом нижнем углу
гуашь и чернила на бумаге
30 x 21 cm

Провенанс

галерея Marlborough, Нью-Йорк

галерея Hokin Gallery, Palm Beach, Флорида

частное собрание

Цена по запросу
"Алефбет" Гриши Брускина, художника-интеллектуала и блистательного графика, это гораздо больше чем отдельное произведение искусства. Представленная работа является частью целого мира художника, который можно назвать ключевым творением в искусстве Брускина. Это цикл, который разрастался на протяжении многих лет творческой карьеры Брускина, использует всевозможные художественные средства выражения, такие как живопись, графика, скульптура, фарфор, перформанс, инсталляция, литературные тексты. Произведение, которое представляет нам художник, это своего рода бегство в мир мистического воображения. Сам Брускин заявлял: "Я всегда жил в мифологическом мире". Серия "Алефбет" в большей степени имеет свои истоки в каббалистической литературе. Лексикон еврейской мистической традиции, тема мифа об иудаизме, метафоричные произведения в совокупности создали характерный только для Брускина "код". Сформированный Брускиным художественный универсум представляет собой эмблематические фигуры, которые отсылают зрителя к Ветхому Завету, Каббале и Талмуду. Изолированные персонажи фантастического облика в традиционных еврейских одеяниях, вписанные в четко распределенные ячейки, чаще всего имеют исторические прообразы, несут метафорический смысл, представляют собой определенную притчу, символ. Сам Брускин отзывался о своем творении так: "Персонажи Алефбета лишь представлены. Действия нет. Коллизия отсутствует. Не театр, не парад, а скорее коллекция. Аксессуары именуют героев, каталогизируют, составляют из них своего рода словарь".

Так много в этой концепции вращается вокруг слова, текста, писания. Неудивительно, что отправной точкой для создания этой метафоры послужила Книга. Универсальность всеохватного текста идеально воплощена в иудаистской традиции и передана Брускиным сквозь его художественную призму. "Алефбет" означает алфавит на иврите. Однако, эта отсылка не является прямой, буквальной, ведь все-таки произведение Брускина отличается разительно от системы письменных знаков, изображающих отдельные звуковые элементы. В конце концов, "Алфбет" невозможно перевести ни на один другой язык, этот мир существует лишь в таком уникальном положении, со своими правилами и законами в этой художественной плоскости, которая ограничена замыслом Брускина и имеет силу лишь в данном пространстве. Так как каждый персонаж в серии "Алефбет" снабжен особым аксессуаром, характерным предметом, это напоминает о русских иконах. В целом, вся серия с легкостью отсылает зрителя к средневековой миниатюре, особенно рассматривая шпалеры как часть серии "Алефбет", а также, помимо уже упомянутой выше иконы, к фреске и манускрипту. Атрибуты, аксессуары, которыми снабжены фигуры, будь то ветвь цветущего миндаля, символизирующие гору Сион, или грозди винограда земли обетованной, выступают в виде символов и напрямую связаны с еврейской традицией, но, что характерно для широты восприятия произведений Брускина, они не ограничены этой традицией. Брускин дает зрителю возможность интерпретировать эти образы по-своему, постараться разгадать загадку, вступить в диалог с произведением. Это очень интересное противоречие, которое выражается в сочетании конкретных художественных образов, которые наделены постоянным иконографическим значением, и сокровенной глубиной, которая таится в них, и благодаря этому, демократичным допущением бесконечных толкований. Все эти фигуры-мифологемы в целом рождают своего рода систему значений, или как называет это Брускин, это "коллекция, алфавит, словарь, лексикон". Почти плоскостное изображение фигур, очень графическое и стилизованное, представленных перед зрителем в крайне вневременных одеждах, таких как кипа, талес, или тфилин, лишают произведение какого-то определенного исторического момента или этнографической среды. Это не образы прошлого, не отражения настоящего, не предсказания будущего, а лексикон идеальных значений, охватывающий миры ангелов и демонов.

Так как персонажи "Алефбета" были созданы еще во времена Советского Союза, когда активно культивировался антисемитизм на государственном уровне, а религия была в сущности запрещена, то весь цикл послужил особым вызовом системе, властям и официальной идеологии. Это, по сути своей, бунтарское проявление самоидентификации в стране, где индивидуализм и культурное наследие евреев были подвержены истреблению. Брускин, работая над серией картин "Алефбет", ознакомился с романом Томаса Манна "Иосиф и его братья", который основывается на библейском сюжете. В Германии 1942 года, когда роман был только опубликован, царило политическое безумие в виде истребления нацистами евреев, и произведение Манна послужило манифестом против этих зверств. Брускин, по следам Манна, протестовал по отношению к бесчеловечной советской идеологии, и с помощью своих работ и еврейской тематики старался представить другой путь, альтернативный вариант гуманной мифологии. Как уже упоминалось, в следствии вплетения шехины талбудистов и каббалистов, альтернативный мир "Алефбета" пронизан присутствием Бога. Художник разъясняет свой замысел таким образом: "Иудаизм в силу известных исторических причин не создал художественного эквивалента своим духовным инициативам. Я всегда ощущал некий культурный вакуум, который мне хотелось на индивидуальном, артистическом уровне заполнить. Евреи - народ Книги. <…> Полагают, что в Книге спрятано имя Автора, золотой ключик к тайнам мира. Что буквы и текст начертаны Творцом. Вот почему Книга как таковая явилась прообразом моего искусства". Если фигуры "Алефбета" это ожившие слова мистического алфавита, то более привычные нашему взору слова, которые разбросаны по фону, на котором выступают персонажи, отражают текст, который заимствован из важнейшей для хасидов книги направления Хабат, "Тания". Эта книга была написана основателем Хабата, раввином Шнеуром Залманом из Ляд, которого Гершом Шолем считал единственным по-настоящему оригинальным мыслителем хасидизма. Брускин поясняет свой замысел так: "Надписи на холстах - образ такой же, как персонаж и аксессуар. Они не поясняют изображения, и, наоборот, изображение не иллюстрирует текст".

Исходя из соображений каббалистической метафоры, которая так органически вплетена в цикл "Алефбет", можно соотнести каждый элемент произведения Брускина, то есть персонажа и аксессуар, с мельчайшей частицей, искрой света, или шехиной. Разгадывая загадки представленной работы и перемещаясь от одной мифологемы к другой, мы будто склеиваем осколки Сосудов (Келим), восстанавливая содержание произведения. И все же, даже осознавая самостоятельную ценность произведения, важно помнить, что в случае Брускина, будь то отдельная картина или цикл, одна скульптура или группа, это всегда лишь фрагмент, отсылающий нас к большему "Целому". Неявное присутствие "Целого" - это важнейший системный контекст, к которому принадлежит все, что создает Брускин. Под псевдонимом "Целого" скрывается все тот же всеохватный универсальный Текст Книги. По мнению Брускина, это как раз-таки то, что делает каждое его произведение искусства теоретически бесконечным.